Записки из Мертвого Дома

Записки из Мертвого Дома

1862 г. / Прочее
В «Записках из Мертвого дома» отражены впечатления пережитого и увиденного Достоевским на каторге в Сибири, в омском остроге, где он провел четыре года, осужденный по делу петрашевцев.
Озвучки
Записки из мертвого дома
Год издания: 2005 г.
Длительность: 10 часов 28 минут
Издатель: Вира-М
Исполнители: Галина Самойлова
Подробнее
Рецензии
Тяжелая, объемная и очень правдивая вещь. Взгляд на острог изнутри, картина жизни каторжан, отношения их с «внешним миром». Достоевский ведет повествование от лица женоубийцы, неразговорчивого (по первым строкам) и нелюдимого человека. Представляется он сперва о стороны, как его видят другие, те, кого он встретил по выходе из острога, а после — мыслящим, рассудительным и честным человеком.
Он убийца! Да. Он убил жену! Да. И он честный и душевный человек? Да...
Как тонко и как незаметно преподнесена эта мысль: нельзя судить о ком-либо по одному его преступлению. Да, преступление это всегда нарушение существующего уклада и порядка, почти всегда нарушение общепринятых понятий о чести, правде, верности, жизни и смерти. И вот за этим «почти» разворачивается целая история. История о людях из всевозможных слоев общества, занимающих ранее различные социальные ниши, имевшие или не имевшие вес в обществе, вызывавшие и не вызывавшие уважение, все эти люди объединены теперь в одно общество, все кажется равны теперь перед судом, законом, обществом. Кажется. Но не равны. Прекрасно, живо и ярко показано нам, насколько не равны эти искусственное соединенные в одно люди. И этот тонкий психологический момент раскрывается перед нами на фоне быта каторжан, описания их радостей и горестей, праздников в отроге.
Произведение в полной мере можно считать как документальным, так и художественным. Каторжане несут свой крест, изо дня в день повторяя установленный распорядок. Пот, кровь, грязь, боль — места для раскаяния почти что и нет. Осуждённые такие разные, но так близки друг другу от общей судьбы. Жизнь за пределами острога кажется простой и такой желанной. Так почему же часть из них продолжают свой преступный промысел?
Я прочитала эту книгу на волне моих "страстей" по Солженицыну, сразу после "Архипелага Гулага". Таким образом, сравнивая карательную систему 19 и 20 века (в этом смысле тематической ещё является "Воскресение" Толстого). Страшно очень, даже не знаю, где хуже.
Читается легко - ведь это великий и любимый мной Достоевский. Кроме того книга явно автобиографичная, ведь Достоевский был сослан в своё время за связь с кружком Петрушевского. В первых главах, правда, он рассказывает об убийстве жены, якобы совершенном главным героем, но к концу будто сам об этом забывает. Главный герой - это и есть Фёдор Михайлович, т.е. политический заключенный.
Достоевский — глубокий, даже в жаркую погоду ледяной омут, после погружения в который остаётся только долго отфыркиваться и жадно глотать воздух, растирая промёрзшие конечности, клятвенно обещая себе, что больше никогда-никогда ты не решишься погрузиться в эти глубины человеческих невзгод. И всё же через некоторое время тёмные воды снова притягивают тебя к себе, и ты ныряешь, прекрасно зная, что всё вновь повторится после прочтения очередного произведения.

«Записки из мёртвого дома» прочувствованы автором на собственной шкуре, невозможно не узнать его в рассказчике, так что иногда невольно забываешь, что написанное от первого лица произведение говорит устами какого-то выдуманного персонажа. Четыре года провёл Достоевский на каторге, осуждённый по делу петрашевцев, и в результате на свет родилось это отчаянно угрюмое произведение, несущее в себе перл света, надежды и человеколюбия, запрятанный так глубоко, что его не каждый читатель и найдёт. Это произведение читается, как фантастический роман о жизни марсиан, настолько чуждыми кажутся все эти обычаи, понятия и реалии человеку «с воли». И описаны они таким же «марсианином» внутри каторги (которым, несомненно, был не только рассказчик, но и сам благородного происхождения Фёдор Михайлович) — дворянином, которого все не любят и сторонятся, отчего он так и остаётся чуждым всеобщей жизни и может описывать её отстранённо. Это всё-таки не художественное произведение, а чистой воды документалистика, тем более, что о себе рассказчик почти не распространяется, описывая, в основном, характеры других каторжан и их быт.

Кстати, очень любопытный момент в сюжетной канве, повествующей о рассказчике. Говорится, что он до конца своих дней жил максимально уединённо и никого старался к себе не пускать. Не от того ли это, что годы, проведённые на каторге, были стопроцентно на виду у других? Один из важнейших аспектов подобного заключения в том, что преступник ни на долю секунды не остаётся в одиночестве со своими мыслями. Может быть, своим отшельничеством рассказчик компенсировал эти годы вынужденного варения в одном слишком тесном котле с другими каторжанами.

Итак, вот она, каторга:
Мне всегда было тяжело возвращаться со двора в нашу казарму. Это была длинная, низкая и душная комната, тускло освещённая сальными свечами, с тяжёлым, удушающим запахом. Не понимаю теперь, как я выжил в ней десять лет. На нарах у меня было три доски: это было всё моё место. На этих же нарах размещалось в одной нашей комнате человек тридцать народу. Зимой запирали рано; часа четыре надо было ждать, пока все засыпали. А до того — шум, гам, хохот, ругательства, звук цепей, чад и копоть, бритые головы, клеймёные лица, лоскутные платья, всё — обруганное, ошельмованное… да, живуч человек!

Каторга — особое субпространство и государство со своими законами, правилами и обычаями. Достоевский старается описать всё максимально беспристрастно, так что председатель Цензурного комитета даже запрещает первоначально печатать «Записки…», ибо получились они чересчур «мягкими». Дескать, недостаточно потенциальных преступников стращаете, Фёдор Михайлович. И, действительно, начитавшись других источников про тюрьмы или даже (к примеру) современную армию, понимаешь, что на каторге не так уж и плохо: нет драк, нет дедовщины, все необходимые вещи предоставляются государством, а многие арестанты, если они не лентяи и пьяницы, могут позволить себе кушать мясное каждый день. Главного героя, дворянина, никто не любит, но за всё время отбывания срока никто и пальцем не тронул. А то, что воруют… Ну, так где же не воруют-то? Прячь свои вещички лучше.

И всё же… Это не воля, это неволя.
Зимой, особенно в сумрачный день, смотреть на реку и на противоположный далекий берег было скучно. Что-то тоскливое, надрывающее сердце было в этом диком и пустынном пейзаже. Но чуть ли не ещё тяжелей было, когда на бесконечной белой пелене снега ярко сияло солнце; так бы и улетел куда-нибудь в эту степь, которая начиналась на другом берегу и расстилалась к югу одной непрерывной скатертью тысячи на полторы вёрст.

Каторга своё дело делает, люди в ней мучаются. И настоящее сходство заключения с адом можно увидеть в сцене банного дня. Даже ничего не буду говорить про это, надо читать самим, а не слушать многочисленные сравнения с дантовским адом, всплывающие в критике, или просто возгласы, насколько это страшно и мощно. Что это напомнило лично мне? Фашистские концлагеря.

Но Достоевский не был бы самим собой, если бы на первый план вышли не описания быта и подробности существования арестантов, а люди. Характеры. Личности. Цельные и собирательные образы. Даже здесь, в таком пространстве, где все должны бы быть «плохишами», собраны и хорошие, и плохие… И обычные люди, про которых нельзя сказать, хорошие они или плохие. Про каждого персонажа, кратко обрисованного в «Записках из Мёртвого дома» можно написать отдельное произведение, однако их дальнейшую судьбу остаётся додумывать нам самим. Всё, что касается рассуждений о человеческой природе, все описания лучших и худших черт характера арестантов — блестяще, филигранно, мастерски. Любому начинающему (да и практикующему) психологу — обязательно стоит почитать.

Бонусом для тех, кто хочет узнать о «Записках…» чуть больше: о документальной стороне (комментарии И.Д. Якубовича) и о художественной стороне (так нелюбимый многими со школы Д.И. Писарев со статьёй «Погибшие и погибающие»).
Все мы очень часто слышим слова "каторга","каторжник","каторжные работы". И знаем,что все эти слова,конечно же,относятся к реалиям XIX века. Какое нам дело до устаревших понятий? Ответ на этот вопрос дают "Записки из Мёртвого дома" Достоевского,в которых он сам рассказывает нам,своим читателям,людям XXI века, о том,что страдания человеческие неизменны в любом столетии и в любой стране. О том,что они одинаково гложут и дворянина,и простолюдина...

Когда я читала книгу,то напрочь забыла об Александре Петровиче Горянчикове - авторе записок. Я как бы видела между строк Достоевского,слышала его голос,повествующий о своей каторжной жизни,которая и сделала его тем,кем он был,которая развила в нем чуткость к чужому горю и лишениям. Есть в романе страницы,которые тронули меня едва ли не до слёз. К таким относится описание ночи после рождественского представления. Я остро почувствовала тоску,которую описывал Достоевский. Страшно представить,что она приходила к нему каждую ночь! Там ведь всего только несколько абзацев,но зато каких...
А читая сцену представления,я искренне смеялась. Смех сквозь слёзы...

Сцена в бане - это Дантов ад. Я сейчас повторяю банальную вещь из критики,но именно такое впечатление у меня сложилось. Даже стало как-то жутко!
Кстати,еще одно подтверждение того,что Горянчиков - это сам Достоевский:в главе "Претензия" один из поляков,политический преступник,говорит ему:"Вспомните за что мы сюда пришли. Их (остальных каторжников) просто высекут. А нас под суд." Нас - политических преступников. Правда,в "Дневнике писателя" Фёдор Михайлович пишет,что некоторые до сих пор уверены в том,что он был сослан за убийство жены.

Эта книга научила меня ценить каждый прожитый день. Ведь каждый этот день - свободный,он проходит в полной гармонии с миром. И у меня есть вольное небо. Это - величайшее счастье!
ЕСЛИ ВАМ ПОНРАВИЛАСЬ ЭТА КНИГА, НЕ ПРОПУСТИТЕ: