Записки из подполья

Штука в том, что я могу написать о выводах, поделиться умозаключениями, пусть частными и неполными, но хотя бы для одного человека (автора рецензии:) несомненными. Но я не рискну прогнозировать чье бы то ни было впечатление от книги, ведь личный отзыв в душе на любое замечание зависит, как мне представляется, от присутствия в ней того или иного понимания, движения, желания, от присущих ей пороков и добродетелей, что, в конечном итоге, и порождает резонанс. Или не порождает. В то же время есть у меня уверенность, что данный автор (автор «Записок»:) весьма искусен и тонок по части резонансов. Вот только, что из этого выйдет в самой душе – унисон или диссонанс – никак не предсказуемо.
За что можно поручиться, так это за язык, за стиль, за то бесподобное сочетание простого и сложного в речи автора и его героев, что делает эту речь по красоте, тонкости и живости вполне достойной своего содержания. Кроме того, возможное утомление от чтения великих прозрений, продирание сквозь гениальные откровения читателю скрашивает присутствие юмора, дать определение которому я не возьмусь. Это никак не смех сквозь слезы, это, скорее, слезы до смеха. Не то, чтобы вы будете плакать (хотя, как знать), и даже не знаю, покажется ли вам смешным то, над чем смеялась я. Это все из области резонансов. Допущу только предположение, что посмеяться можно, если оставить вместо себя плакать собственное самолюбие… на его собственных поминках.
Но ближе к тексту. Повесть включает в себя две части, первую из которых «Подполье» именуют статьей, а вторую «По поводу мокрого снега» - собственно повестью. Вполне справедливо: первая часть содержит рассуждения, вторая – описание нескольких событий из жизни подпольного человека. Но одна без другой неполноценны, ибо первая без второй ставит в тупик, вторая без первой может создать иллюзию очередного «лишнего человека» или еще чего-то романтического.
Итак, «Подполье» содержит критику популярных стремлений по построению общества всеобщего благоденствия. Будучи человеком думающим, сознательным (болезненно сознающим), подпольщик последовательно и честно исследует себя самое и приходит к выводу весьма неутешительному. Он открывает тупик там, куда устремлены надежды века (и того, и следующего, и теперь нашего). По подпольщику, глупейшее желание побеждает рассудительнейший рассудок, но никак не может занять пустое место этого мнимого идеала (ибо какой же в желании идеал?). Но оно - желание - есть задача, которую сам подпольщик не решает. Что само по себе является решением, только неверным.
«Я не знаю, про какие это надежды, про какие рассудки и желания, но что делать? Что конкретно делать?!»
А он молчит, он вообще из реторты; он никаких вариантов не видит, ничего не делает, завидует тем, кто делает, считая их при том дураками. Однако, без конца разглагольствует. Автор даже останавливает этот бесконечный монолог – уже во второй части – когда считает, что сказано достаточно.
Но достаточно чего? Пустословия? Тарабарщины? Но их не может быть достаточно, поскольку они никакого достатка не создают.
Сам герой, характеризуя свое тщеславие, говорит, что с него «будто кожу содрали». И на суд читателя (правда, уже по причине взятого честного тона) он предстает именно так: предельно откровенно. И уже во второй части он без прикрас называет нам свои пороки, обнажает внутреннюю свою нечистоту. Так для чего же этого может быть достаточно?
Если на развалинах хрустального (на самом деле воздушного) дворца нам оставлена только вскрытая с беспристрастностью патологоанатома душа, вместо программы действий по построению человеческого счастья, нам предложен лишь безутешный перечень далеко не всех человеческих… мягко говоря, недостатков – для чего это?
Две части повести вместе взятые показывают, что проблема подпольщика не в том, что его не принимает общество или общество в чем-то виновато, это он вначале общества не принимает, не принимает целого мира, не принимает самого себя. Есть тому альтернатива, но это уж на любителя – дурацкая деятельность или деятельная дурость, как ни крути, а выходит глупо. И если уж без глупостей, если разбираться с собой и с миром, то выходит, проблема не в том, чтобы мир стал для человека другим, а в том, чтобы человек стал другим для мира.
И этого вполне достаточно, чтобы начать лечить человека (не с большой буквы, а всего лишь человека в себе), чтобы развеять иллюзии о строительстве фешенебельного кладбища для неблагодарных мертвецов и взяться за медицинскую энциклопедию.

"Мы даже и человеками-то быть тяготимся, - человеками с настоящим, собственным телом и кровью; стыдимся этого, за позор считаем и норовим быть какими-то небывалыми общечеловеками. Мы мертворожденные, да и рождаемся-то давно уж не от живых отцов, и это нам все более и более нравится. Во вкус входим. Скоро выдумаем рождаться как-нибудь от идеи".
Очень тяжёлое, болезненное произведение, страшное по той глубине погружения в бездну человеческой души. Вот он перед нами - герой, человек мыслящий, живущий в "умышленном" городе. Да и человек ли? Сам себя он при всей своей гордыне даже насекомым не считает, и упивается этой своей низостью, отсутствием свободы и воли, неумением любить:
"Я всю жизнь не мог даже представить себе иной любви и до того дошел, что иногда теперь думаю, что любовь-то и заключается в добровольно дарованном от любимого предмета праве над ним тиранствовать".
Вся повесть - это монолог человека, который сам себя загнал в духовное подполье, "ножницами отрезал" себя от людей, забился, в нору и оттуда льёт желчь на весь мир, любуется своей болью, хоть зубной, хоть душевной, и мечтает стать хотя бы мышью, лишь бы пустым местом не быть.
Из всей жизни героя мы узнаём только о двух эпизодах: об обеде с товарищами и о его отношениях с падшей женщиной. Оба они - иллюстрация к философским размышлениям героя о сознании, разуме, свободе...
Эх, господа, какая уж тут своя воля будет, когда дело доходит до арифметики, когда, будет одно только дважды два четыре в ходу? Дважды два и без моей воли четыре будет. Такая ли своя воля бывает!
Читать эту повесть сложно, будто затягивает болото, возвращаешься к фразам, почему-то запоминаешь формулы этого подпольного героя. И оторваться сложно, причём сюжетные моменты совершенно не интересуют, пытаешься больше разобраться в психологии и философии, предложенной героем, вернее антигероем.
Очень страшно заглядывать в бездну человеческой души, но удивительно притягательно, главное не загонять себя в подполье, чтобы эта бездна не поглотила тебя, ведь, как говорил Ф. Ницше: "Если долго вглядываться в бездну, бездна начинает вглядываться в тебя"

Мне бы надо перечитать эту книгу еще много раз. Трудно сразу все осознать и понять, тем более прочла я ее залпом, пропустив развернутое предисловие для "чистоты эксперимента". Так вот, не могу сказать, что все-все поняла и осознала. Несомненно, это - экзистенциализм, свойственный Достоевскому вообще, а здесь он подан в так называемом "концентрированном" виде. Герой - в нем есть что-то от Макара Девушкина, что-то от Раскольникова, что-то от Ипполита, да наверное в каждом из романов Достоевского, которые мне еще предстоит открыть, встретятся персонажи со сходными чертами. И в каждом из нас, порой глубоко, порой на поверхности, не всплывают ли такие вот личности? Зацикленность на себе, самокопание, самоуничижение, обиды, и даже - противоестественное наслаждение собственными муками. И разве герой страдает не искренне? Искренне, хотя и сам себя без конца подозревает в рисовке, в "книжности". И эта язвительность, желчность, жестокость, направлена ли она на окружающих? Да, но прежде всего на себя! Он ненавидит себя такого - злого, завистливого, мелочного, никого не любящего, не умеющего прощать.

Он умен, он способен рассуждать и видеть себя со стороны - да, самосознания тут не занимать. Единственное, что для героя невозможно - измениться, полюбить, поверить... Когда он описывает Лизе идеальное с его точки зрения семейство, взаимную любовь и радостное сосуществование - вот тут почти веришь, что наконец-то то он искренен, наконец проснулось что-то человеческое! Но уже на следующую встречу он утверждает, что всего лишь насмехался! И все-таки, есть сомнение, что герой, ненавидящий себя, нарочно старается казаться хуже, чем есть, лишь бы его не обвинили в слабости, сентиментальности, лишь бы не увидели в нем человека! И настоящую жизнь, прикоснувшуюся к нему в образе Лизы он отталкивает из всех сил, ибо закрыт для всего, что не входит в его судорожное истерическое самокопание... Вряд ли такой человек сможет выйти из подполья.

Книга очень сложная, это такой "слишком"... Достоевский. Обязательно буду перечитывать.
Я ненавидел их ужасно, хотя, пожалуй, был их же хуже. Они мне тем же платили и не скрывали своего ко мне омерзения. Но я уже не желал их любви; напротив, я постоянно жаждал их унижения.

Все течет... Шедевральная вещь. Каждый при желании может найти части и своего характера. Книга многому учит, а главное-как иногда в жизни не стоит поступать. Федор Михалыч, как истинный художник, спустился на самое дно человеческого эго, пробыл там бесконечно долго и вышел оттуда совершенно цельным человеком. Мало кому туда открыта дверь (вход только для посвященных).
Эту вещь с листа, вы с таким надрывом не прочтете, как это сделал Вячеслав Герасимов. Это-ж настоящий боевик. А отдельные вставки почище Карамазовых будут. Свою великую миссию писатель выполнил, а именно-проложить человеку путь к свету!

Я в восторге! Читает классно и интонации все к месту! БРАВО!

Довелось видеть где-то занятную карикатуру. На ней изображен таракан, который сидит себе и читает «Превращение» Кафки. И не понимает, видимо, причины страха Грегора Замзы по поводу его трансформации в насекомое. Насекомое же не рассуждает, а потому и не страдает...
А человек постоянно рассуждает о своих страданиях и страдает от того, что склонен рассуждать. И порой на такую подлость его эти рассуждения натолкнут, что и самому становится тошно видеть в зеркале этакую окаянную физиономию. До решения же на подлость пойти, скорее всего, натолкнут его поиски справедливости. Он ведь, болезный, когда таки доищется этой справедливости, то поймет всю ее бессердечность и догадается, что неспроста древние философы грозили: «Мол, ежели борешься за справедливость, то смотри как бы успеха не добиться.» Тогда вскроют твою душу как консервную банку и все твои тайные пакостные мыслишки вытащат на всеобщее обозрение. Убедятся, что ты еще пожалуй ничтожнее таракана представляешься им и занесут над тобой каблук, исходя из чувства элементарной брезгливости.
Бедный же наш подпольный человек мучается и страдает, а при том еще мучает и заставляет страдать окружающих. Неведомо ему, что скоро объявится в далекой Вене вельми премудрый доктор Фрейд. Каковой доктор с тем же усердием, что свойственно ярмарочному шарлатану, торгующему чудодейственными эликсирами, продаст всем любителям рассуждать и страдать множество длинных немецких слов. О психозе и неврозе, о подсознании, о всеобщей тяге совершить акт инцеста, о влечении к смерти. Растолкует, что вся та мерзость, коей стыдился герой Достоевского, изначально присуща природе человека, а потому не стоит называть ее мерзостью, и стыдиться ее не стоит. И вообще какой же нормальный человек не мечтал убить своего отца и переспать со своей матерью? И тогда мы осознаем, что все люди братья, ибо по своей природе все они суть будущие тараканы, обреченные шуршать и шевелить усами в своем подполье...
И снится им сон, в коем Федор Михайлович Достоевский пытается вглядеться в щели между половицами, и тогда его огромный левый глаз насквозь пронзает их тараканьи души, пытаясь вытряхнуть из них хоть что-то человечье. Пока еще не совсем стало поздно, пока метаморфоза не завершилась полностью...

«Записки из подполья» — удивительно грязный текст, оставляющий на редкость неприятное впечатление и очень тяжело читающийся. Герой, который рассказывает о своей жизни – наипротивнейшая персона и, видимо, квинтэссенция всего, что было противно и мерзко самому Достоевскому. Я даже затрудняюсь это описать, но представьте себе Карандышева, помноженного на сологубовского «Мелкого беса» и увеличенного в десять раз.
Я почитала критику по поводу этого бредового и неприятного текста, но ее пафос меня решительно не устраивает. Сам Достоевский сказал гораздо лучше: «Я вывел настоящего человека русского большинства и впервые разоблачил его уродливую и трагическую сторону. Трагизм состоит в сознании уродливости». Но, мне кажется, это касается отнюдь не только русских, потому что каждому человеку в тот или иной момент случалось осознавать свою уродливость, и мне, и вам. Другое дело, что русский быт того времени более чем способствовал этому, что и приводило к крайним формам.
Кстати, не исключено, что нигилизм и вытекающая из него тяга к всеобщему разрушению – опять же следствие осознания собственной уродливости и желания так же, под себя, изгадить весь мир. «Все сбылось по Достоевскому», в «Бесах» — как трагедия, в «Подполье» — как фарс.