Достоевскому всего четверть века, а он знаменит. Слава пришла к нему еще до публикации «Бедных людей» в «Отечественных записках»: после похвалы Белинского, Некрасова и Григоровича дебютный роман здорово разошелся в литературных кругах. Обласканный критиками и любимый публикой он продолжает публиковаться, и в том же 1846 году выходят две повести «Двойник» и «Господин Прохарчин».
У Иннокентия Федоровича Анненского есть поэтические строки, названные «Двойник»:
Не я, и не он, и не ты,
И то же, что я, и не то же:
Так были мы где-то похожи,
Что наши смешались черты.
В сомненьи кипит еще спор,
Но, слиты незримой четою,
Одной мы живем и мечтою,
Мечтою разлуки с тех пор.
Горячешный сон волновал
Обманом вторых очертаний,
Но чем я глядел неустанней.
Тем ярче себя ж узнавал
…
После прочтения эссе Анненского «Виньеток на серой бумаге к «Достоевскому» источник этих строф становится вполне очевидным. Но, сравнивая строки Анненского и повесть Достоевского (пусть это, может быть, и не совсем правильно), я все-таки не могу сказать, что объем прозы в этом случае может конкурировать с лаконичностью стиха в точности и выразительности. Но об этом чуть позже.
Молодой писатель, уже хмельной от славы, под ободряющие слова, как он писал, «наших», сам уверовал в то, что «Приключения господина Голядкина» - это сопоставимое с «Мертвыми душами» произведение. Похмелье было суровым, когда «Двойника» не приняла ни значительная часть публики, ни критики. Так, в первом номере «Отечественных записок» была опубликована эпиграмма Некрасова с названием «Витязь горестной фигуры» (Достоевский значительно позже использует этот эпизод биографии в «Идиоте»). Эпиграмма вышла острой, но без злобы или высокомерия (а в этом номере вышли и «Бедные люди» - немного жестоко, не правда ли?). Так Некрасов выразил свое отношение к готовящейся публикации «Двойника» (февраль 1846 г.). Достоевский обиделся. Хотя может быть в чем-то и зря, поскольку повел себя довольно тщеславно, когда, отдавая повесть Белинскому, сказал: «Знаете,— мою-то повесть надо бы каким-нибудь бордюрчиком обвести!». Ну, вот его Некрасов и обвел:
…
Буду нянчиться с тобою,
Поступлю я, как подлец,
Обведу тебя каймою,
Помещу тебя в конец.
В целом же критики говорили, что вяло, затянуто, да и довольно бледно, хотя Белинский и признавал, что талант виден. Только Майков В. Н. и был главным защитником: «Двойник» развертывает перед вами анатомию души, гибнущей от сознания разрозненности частных интересов в благоустроенном обществе... Впрочем, если вам скучно было читать "Двойника", несмотря на невозможность не сочувствовать созданию Голядкина, то в этом все-таки нет ничего удивительного: анализ не всякому сносен; давно ли анализ Лермонтова многим, колол глаза? давно ли в поэзии Пушкина видели какое-то нестерпимое начало?».
Достоевский потом и сам себя корил, что мог бы сделать и лучше, и по-другому… а впрочем, задним умом мы все крепки. Хотя эти сожаления, которые он выразил много лет спустя в «Дневнике писателя», вполне закономерны, поелику до катастрофы (позаимствовал слово у того же Анненского) Достоевский был все же другой. Хотя, что значит «другой»? Он был просто молод, но этот недостаток с возрастом прошел.
Достоевский, закончив «Бедных людей», решил, как мне кажется, убить двух зайцев, чего не делал его предшественник Гоголь: продолжить галерею «чиновничьих» историй и одновременно передать специфическое психическое состояние главного героя.**
И волей-неволей, но он выбрал для этого очень подходящую форму: в начале рассказчик, как и подобает «третьему лицу», находится на некотором расстоянии от героя. Но чем ближе к финалу, тем больше рассказчик ассоциирует себя с главным героем, при этом сохраняя грамматическую форму третьего лица. Равным образом льет воду на мельницу живости измененного сознания мелкого чиновника аффективность и алогичность его речи, множественные повторы, которыми так был недоволен Белинский, и постоянная тревога, перерастающая в ужас (здесь Достоевский начинает использовать сон как край тревоги, страха и ужаса). Иными словами эффект погружения достигается и с формой у Достоевского вышло хорошо.
Однако в погоне за двумя зайцами он не догнал ни одного - публицистическую остроту он потерял, а на психологическом уровне «Двойник» остался фантазией автора, хотя и интересной с точки зрения формы.
И что самое главное, разглядывая в лупу психотип «голядкина», который, несомненно, вышел удачно, Достоевский никак не использует смысловой потенциал темы двойника. Позже «двойник» станет литературным приемом автора, и череда двойников будет проходить сквозь многие произведения (например, Ставрогин – Версилов – Иван Карамазов или герои «Хозяйки» и «Белых ночей»). Но здесь, в «Двойнике», он остановился на полуслове. А я ведь был готов вспомнить «первый бой с Тайлером», был готов искать границы «Я», был готов исследовать отражения и метаморфозы. Но Федор Михайлович растерялся, сведя такой мощный символ к довольно аморфному и аффективному повествованию, т. е. содержание было почти полностью заменено формой. Анненский в своих «виньетках» пишет: «Что же это? Ночь или кошмар? Безумная сказка или скучная повесть, или это – жизнь?.. Сумасшедший это, или это он, вы, я? Почем я знаю? Оставьте меня». Но через несколько строк отвечает: «Господа, это что-то ужасно похожее на жизнь, на самую настоящую жизнь». Да, возможно… но все же у самого Иннокентия Федоровича, с «Двойником» вышло куда лучше:
…
Лишь полога ночи немой
Порой отразит колыханье
Мое и другое дыханье,
Бой сердца и мой и не мой...
И в мутном круженьи годин
Все чаще вопрос меня мучит:
Когда наконец нас разлучат,
Каким же я буду один?
«Каким же я буду один?» - вот это вопрос действительно достойный теме двойника. Федор Михайлович же закончил клинически: «Ви получаит казенный квартир, с дровами, с лихт и с прислугой, чего ви недостоин, - строго и ужасно, как приговор, прозвучал ответ Крестьяна Ивановича. Герой наш вскрикнул и схватил себя за голову. Увы! он это давно уже предчувствовал!». Да, финал вполне соответствует логике повествования – началось с врачебного приема, курацией закончилось – но и только.
Получив добрый фунт критики, Достоевский и сам пришел к мысли, что где-то он не докрутил. Одним остался доволен автор: с «Двойником» связана известная история о словечке «стушеваться», правда, в первоначальном его значении сейчас словечко употребляют редко.
Продолжение следует…
**Примечание:
Здесь может возникнуть один вопрос, связанный с известными припадками падучей Федора Михайловича. Фрейд в статье «Достоевский и отцеубийство» предполагает, что эпилепсия стала проявлять себя еще в детстве писателя, только в слабых формах. Орест Миллер и Александр Милюков допускают, что если и была болезнь у Достоевского до каторги, то никто этого не видел. Достоверных сведений об этом нет. Сам Достоевский и Софья Ковалевская вспоминают о болезни писателя только в связи с каторгой.
