Двойник

Двойник

1846 г. / Повесть
Озвучки
Двойник
Год издания: 2011 г.
Длительность: 3 часа 44 минуты
Издатель: Радио Культура
Подробнее
Записки из подполья. Двойник
Год издания: 2008 г.
Длительность: 13 часов 6 минут
Издатель: 1C Библиотека
Исполнители: Семен Ярмолинец
Подробнее
Двойник
Год издания: 2006 г.
Длительность: 8 часов 14 минут
Издатель: Вира-М
Исполнители: Олег Федоров
Подробнее
Двойник
Год издания: 2005 г.
Длительность: 7 часов 50 минут
Издатель: МедиаКнига
Исполнители: Семен Ярмолинец
Подробнее
Рецензии
«Двойник» Вполне себе представляю, что можно читать что-то до глубокой ночи, когда уже глаза закрываются, просто потому, что интересно узнать, чем там кончится. Но вот чтобы Достоевского))) А вышло именно так, и мне кажется, дело в том, что ФМ очень ловко всю повесть балансировал на грани реальности и нереальности происходящего. Не знаю, может, конечно, я одна купилась. Но все злобные проделки и мелкие пакости «двойника» нашего героя выглядели настолько натуральными, естественными и вообще достоевскими, что мне поначалу и в голову не приходило усомниться в его существовании. Хотя с точки зрения логики, конечно, надо бы.
Ситуация, в целом, проста. «Маленький человек», чиновник «самого среднего звена» после большого публичного конфуза внезапно встречает на улице полного своего двойника, как физически, так и по имени. Потом выясняется, что двойник служит в том же присутствии, что и он. А дальше начинают происходить странности — этот злобный двойник начинает по мелочи изводить и третировать героя, причем не лично, а через третьих лиц. Отбивает у него симпатии ценных для него людей, выставляет его на посмешище, обманывает по мелочи в деньгах (заставляя героя платить за съеденное им в ресторане) и тд. В общем, ведет себя совершенно невыносимо, а герой расхлебывает. В принципе, я могу много подобных ситуаций представить и даже вспомнить, где ничуть не двойники, а просто посторонние недоброжелатели вели себя с другими людьми совершенно так же — не вступая в открытые конфронтации, а гадя по мелочи. И каждая такая ситуация имеет невыносимый привкус унизительности — никто не умеет передать подобные ощущения, смесь стыда и замешательства, так, как ФМ. Вообще каждый раз, как его читаю, вспоминаю свой детский-подростковый возраст — вот тогда я эти события ощущала и воспринимала примерно так же остро как раз, а потом выросла, «заматерела» и перестала принимать все так близко к сердцу. Но воспоминания остались, и ФМ отлично давит на старые мозоли.
В целом повесть очень не то чтобы фрейдистская, а просто из серии психологических отклонений. Герой не в состоянии признать, что он сам по себе ничтожество, никто его не любит, потому что он того не заслуживает. Нет, что вы, я то хороший, а все негативное отношение ко мне — это происки «врагов». И тут же изобретается персонификация врага — некое зловредное второе я, которое под моей же личиной специально делает все мне во вред. А я не виноват! Все мои неудачи происходят исключительно из внешних источников, само собой. Вычитала в критике, что сам ФМ называл двойника, этого мелкого беса, своим «главным подпольным типом». Подумалось, что если хорошо покопаться, можно, наверное, найти следы подобного двойничества, того же героя, только вывернутого наизнанку, и в других романах ФМ (Мышкин и Рогожин, скажем, или Раскольников и Свидригайлов).
Сама идея воображаемого зловредного двойника, созданного психическим расстройством, очень страшная вообще. Говорят, что на некоторые реальные психические расстройства это очень похоже.
Изящная повесть Фёдора Михайловича. Написана в романтико-мистическом ключе. Доппельгангер — один из основных персонажей романтической литературы, часто появлялся у Э. Т. Гофмана. Позже тема двойника найдет отражение у многих авторов, в том числе, у Гоголя, Роберта Л. Стивенсона, Эдгара По. В современной трактовке можно рассматривать как тему раздвоения личности (психоанализ). Двойник часто предвещал смерть героя или кучу неприятностей в романтической литературе.
Если посмотреть по самой повести, то Голядкин — это такой слабохарактерный, задавленный мелкий чиновник, который в сущности не мог защитить себя самостоятельно. Голядкин-двойник полный антипод героя. Повесть продолжает социально-критическую линию «Бедных людей». Если в «Бедных людях» герои задавленные своим материальным и социальным положением сублимировали свои желания в переписку, то в повести «Двойник» все потаенные желания главного героя воплощены герое-антиподе.
Часто произведения о двойниках заканчивались смертью главного героя. В данном случае Достоевский своего Голядкина не убивает, но явно не очень-то ему симпатизирует. Концовка у Фёдора Михайловича изящная и мистическая с неким назидательным уклоном. Сам Достоевский после отрицательных отзывов на эту повесть обострил социальную сатиру, показав отношения власти и подчинённых, а также общество во всей красе. Повесть, конечно, слабее романов пятикнижия, но видно, что мастерство Достоевского быстро росло. И уже это произведение сильнее романа «Бедные люди».
Достоевскому всего четверть века, а он знаменит. Слава пришла к нему еще до публикации «Бедных людей» в «Отечественных записках»: после похвалы Белинского, Некрасова и Григоровича дебютный роман здорово разошелся в литературных кругах. Обласканный критиками и любимый публикой он продолжает публиковаться, и в том же 1846 году выходят две повести «Двойник» и «Господин Прохарчин».
У Иннокентия Федоровича Анненского есть поэтические строки, названные «Двойник»:
Не я, и не он, и не ты,
И то же, что я, и не то же:
Так были мы где-то похожи,
Что наши смешались черты.
В сомненьи кипит еще спор,
Но, слиты незримой четою,
Одной мы живем и мечтою,
Мечтою разлуки с тех пор.
Горячешный сон волновал
Обманом вторых очертаний,
Но чем я глядел неустанней.
Тем ярче себя ж узнавал

После прочтения эссе Анненского «Виньеток на серой бумаге к «Достоевскому» источник этих строф становится вполне очевидным. Но, сравнивая строки Анненского и повесть Достоевского (пусть это, может быть, и не совсем правильно), я все-таки не могу сказать, что объем прозы в этом случае может конкурировать с лаконичностью стиха в точности и выразительности. Но об этом чуть позже.
Молодой писатель, уже хмельной от славы, под ободряющие слова, как он писал, «наших», сам уверовал в то, что «Приключения господина Голядкина» - это сопоставимое с «Мертвыми душами» произведение. Похмелье было суровым, когда «Двойника» не приняла ни значительная часть публики, ни критики. Так, в первом номере «Отечественных записок» была опубликована эпиграмма Некрасова с названием «Витязь горестной фигуры» (Достоевский значительно позже использует этот эпизод биографии в «Идиоте»). Эпиграмма вышла острой, но без злобы или высокомерия (а в этом номере вышли и «Бедные люди» - немного жестоко, не правда ли?). Так Некрасов выразил свое отношение к готовящейся публикации «Двойника» (февраль 1846 г.). Достоевский обиделся. Хотя может быть в чем-то и зря, поскольку повел себя довольно тщеславно, когда, отдавая повесть Белинскому, сказал: «Знаете,— мою-то повесть надо бы каким-нибудь бордюрчиком обвести!». Ну, вот его Некрасов и обвел:

Буду нянчиться с тобою,
Поступлю я, как подлец,
Обведу тебя каймою,
Помещу тебя в конец.
В целом же критики говорили, что вяло, затянуто, да и довольно бледно, хотя Белинский и признавал, что талант виден. Только Майков В. Н. и был главным защитником: «Двойник» развертывает перед вами анатомию души, гибнущей от сознания разрозненности частных интересов в благоустроенном обществе... Впрочем, если вам скучно было читать "Двойника", несмотря на невозможность не сочувствовать созданию Голядкина, то в этом все-таки нет ничего удивительного: анализ не всякому сносен; давно ли анализ Лермонтова многим, колол глаза? давно ли в поэзии Пушкина видели какое-то нестерпимое начало?».
Достоевский потом и сам себя корил, что мог бы сделать и лучше, и по-другому… а впрочем, задним умом мы все крепки. Хотя эти сожаления, которые он выразил много лет спустя в «Дневнике писателя», вполне закономерны, поелику до катастрофы (позаимствовал слово у того же Анненского) Достоевский был все же другой. Хотя, что значит «другой»? Он был просто молод, но этот недостаток с возрастом прошел.
Достоевский, закончив «Бедных людей», решил, как мне кажется, убить двух зайцев, чего не делал его предшественник Гоголь: продолжить галерею «чиновничьих» историй и одновременно передать специфическое психическое состояние главного героя.**
И волей-неволей, но он выбрал для этого очень подходящую форму: в начале рассказчик, как и подобает «третьему лицу», находится на некотором расстоянии от героя. Но чем ближе к финалу, тем больше рассказчик ассоциирует себя с главным героем, при этом сохраняя грамматическую форму третьего лица. Равным образом льет воду на мельницу живости измененного сознания мелкого чиновника аффективность и алогичность его речи, множественные повторы, которыми так был недоволен Белинский, и постоянная тревога, перерастающая в ужас (здесь Достоевский начинает использовать сон как край тревоги, страха и ужаса). Иными словами эффект погружения достигается и с формой у Достоевского вышло хорошо.
Однако в погоне за двумя зайцами он не догнал ни одного - публицистическую остроту он потерял, а на психологическом уровне «Двойник» остался фантазией автора, хотя и интересной с точки зрения формы.
И что самое главное, разглядывая в лупу психотип «голядкина», который, несомненно, вышел удачно, Достоевский никак не использует смысловой потенциал темы двойника. Позже «двойник» станет литературным приемом автора, и череда двойников будет проходить сквозь многие произведения (например, Ставрогин – Версилов – Иван Карамазов или герои «Хозяйки» и «Белых ночей»). Но здесь, в «Двойнике», он остановился на полуслове. А я ведь был готов вспомнить «первый бой с Тайлером», был готов искать границы «Я», был готов исследовать отражения и метаморфозы. Но Федор Михайлович растерялся, сведя такой мощный символ к довольно аморфному и аффективному повествованию, т. е. содержание было почти полностью заменено формой. Анненский в своих «виньетках» пишет: «Что же это? Ночь или кошмар? Безумная сказка или скучная повесть, или это – жизнь?.. Сумасшедший это, или это он, вы, я? Почем я знаю? Оставьте меня». Но через несколько строк отвечает: «Господа, это что-то ужасно похожее на жизнь, на самую настоящую жизнь». Да, возможно… но все же у самого Иннокентия Федоровича, с «Двойником» вышло куда лучше:

Лишь полога ночи немой
Порой отразит колыханье
Мое и другое дыханье,
Бой сердца и мой и не мой...
И в мутном круженьи годин
Все чаще вопрос меня мучит:
Когда наконец нас разлучат,
Каким же я буду один?
«Каким же я буду один?» - вот это вопрос действительно достойный теме двойника. Федор Михайлович же закончил клинически: «Ви получаит казенный квартир, с дровами, с лихт и с прислугой, чего ви недостоин, - строго и ужасно, как приговор, прозвучал ответ Крестьяна Ивановича. Герой наш вскрикнул и схватил себя за голову. Увы! он это давно уже предчувствовал!». Да, финал вполне соответствует логике повествования – началось с врачебного приема, курацией закончилось – но и только.
Получив добрый фунт критики, Достоевский и сам пришел к мысли, что где-то он не докрутил. Одним остался доволен автор: с «Двойником» связана известная история о словечке «стушеваться», правда, в первоначальном его значении сейчас словечко употребляют редко.
Продолжение следует…
**Примечание:
Здесь может возникнуть один вопрос, связанный с известными припадками падучей Федора Михайловича. Фрейд в статье «Достоевский и отцеубийство» предполагает, что эпилепсия стала проявлять себя еще в детстве писателя, только в слабых формах. Орест Миллер и Александр Милюков допускают, что если и была болезнь у Достоевского до каторги, то никто этого не видел. Достоверных сведений об этом нет. Сам Достоевский и Софья Ковалевская вспоминают о болезни писателя только в связи с каторгой.
"Двойник"

Ну, чудо и странность, там, говорят, что сиамские близнецы... Ну, да зачем их, сиамских-то? Положим, они близнецы, но ведь и великие люди подчас чудаками смотрели... А вот я сам по себе, да и только, и знать никого не хочу, и в невинности моей врага презираю. Не интригант, и этим горжусь. Чист, прямодушен, опрятен, приятен, незлобив...
- эта часть внутреннего бесконечного монолога Голядкина – ключ к пониманию повести о раздвоившемся вследствии пережитогого унижения сознании амбициозного и малодушного чиновника.

Действие повести происходит исключительно в рамках этого расщеплённого сознания, построившего свой собственный фантазм, успокаивающий отверженное, униженное "я" и одновременно удовлетворяющий всем тайным, скрытым порывам, в которых главный герой никогда не признался бы и сам себе .
Потребность Голядкина в постоянном диалоге с самим собой – основа, почва , на которой взрос его духовный клон. Поражает прогрессирующая с сюжетом неуклюжесть и тяжеловесность речи двуединого главного героя, призванная, должно быть, усилить впечатление от его неадекватности. Аллюзией на библейскую историю близнецов Иакова и Исава со спором о праве первородства, Достоевский проводит читателя через историю отношений Якова "Голядкина-старшего", становящегося всё более испуганной, отчужденной и загнанной жертвой, и Якова "подмененного", "подлого", "зловредного", "развратного", "вероломного" - успешного "Голядкина-младшего".

При чтении меня не покидало ощущение "кафкианской" атмосферы – этого абсурдного выжидания и безисходного бега по "кругу" и "присутствиям" собственного сознания, снов, присутствий и канцелярий, стремления вырватся и показать своё значительное "я" . Подумалось, что, по меньшей мере - Достоевский был предшественником не только экзистенциализма.

Произведение – поразительное, ни на что не похожее. Наверное, - это и есть признак "великости".