Очень, очень необычная пьеса. Оставляя в стороне дежурные для Шекспира условности сюжета (как то: наивный мотив трёх ларцов, примитивная казуистика Порции в решении дела о фунте мяса и т.д.), перейду сразу к вещам, которые тронули мою душу. Во-первых, это воинственный антисемитизм. Выпады против иудаизма и евреев грубы и полны злобы. Удивительно встретить такую ненависть у Шекспира. Правда, здесь имеются нюансы. Прежде всего, он творил пьесу в разгар судебного процесса над придворным врачом-евреем, обвинённым в попытке отравления королевы Елизаветы. То есть творил практически памфлет (очень хорошо сработанный, надо сказать). Кроме того, Шекпир, клеймя меркантильность и холодную жестокость Шейлока, избегает упоминаний о разного рода поверьях, связанных с иудейскими обрядами. Должно быть, это не случайно. Если бы он действительно хотел вымазать всех евреев чёрной краской, то уж наверное, вспомнил бы о «крови христианских младенцев» и всём таком прочем. Здесь этого нет и в помине, а Шейлок и его товарищи подвергаются нападкам за их ростовщичество и сугубый практицизм, лишённый всякого понятия о милосердии. Читая пьесу, я пришёл к выводу, что задачей Шекспира было противопоставить иудаизм и христианство. Делает он это весьма прямолинейно и без особой выдумки. Евреи в пьесе — сплошь сутяги и негодяи (кроме Джессики, которая — вот счастье-то! — выражает готовность перейти в христианство), католики же — сплошь благородные люди, отдающие последнюю рубаху другу. Хотя при этом — вот парадокс — из уст мерзавца Шейлока мы вдруг слышим проникновенные строки о том, что евреи — такие же люди, как и христиане. Признаться, это звучит диссонансом к основной идее, но при этом звучит прекрасно! И в этом конкретном случае хочется воскликнуть: «Браво!».
А вот теперь о том, что вызвало у меня восторг. Это — милые зарисовки в промежутках между основным действием (шутки Ланчелота Гоббо, ночная прогулка Лоренцо и Джессики, эпизод с разгадыванием содержимого ларцов). Они вносят ощущение какой-то удивительной рождественской сказки, заставляющее смотреть на пьесу сквозь романтический флёр. Вставки эти сродни вишенкам на верхушке большого торта: без них можно было обойтись, но именно они придают общему действу неповторимое очарование, позволяющее смело назвать пьесу шедевром. Почему же тогда не десять, а восемь? Да потому что идеи, проповедуемые в этой милой вещице, вызывают у меня отторжение. Это как фильмы Лени Рифеншталь — они великолепны, блестящи, восхитительны, но они были созданы в поддержку Гитлера. И вот этого им простить никак нельзя. Когда талант ставится на службу уродливым взглядам, это ужасно.
На всякий случай ещё добавлю: я внимательно прочёл послесловие Смирнова, в котором тот доказывал, что ничего антисемитского на самом деле в пьесе нет. Но глаза-то не обманешь. Из пьесы прямо таки лезет неприязнь к иудаизму как религии, и тут я склонен доверять своему впечатлению, а не рассуждениям литературоведа.
