awards
4
Золото бунта, или Вниз по реке теснин

Золото бунта, или Вниз по реке теснин

2005 г. / Роман
Давно уж покорена и заселена пермская земля. Стоят на Урале заводы и прииски, отнимая богатства земные на благо и процветание Империи. Каждую весну идут по реке Чусовой железные караваны.
Озвучки
Золото бунта, или Вниз по реке теснин
Год издания: 2008 г.
Длительность: 25 часов 57 минут
Издатель: 1C Библиотека
Исполнители: Иван Литвинов
Подробнее
Золото бунта
Год издания: 2007 г.
Длительность: 25 часов 57 минут
Издатель: МедиаКнига
Исполнители: Иван Литвинов
Подробнее
Рецензии
Читал книгу и думал — а читают ли подобные вещи авторы убогих одноразовых фэнтезийных поделок, а если читают, то как после этого у них рука поднимается кропать свои ничтожные книжонки? Я бы на их месте со стыда сгорел...ведь вот, вроде, исторический роман, но насколько всё пронизано волшебством и религиозным мистицизмом! Сама природа участвует в людских делах в этом непостижимо загадочном месте, и Река и Утёсы-Бойцы и сама Тайга живут своей особой потаённой жизнью!Оживают сказки, мешаясь с реальной жизнью, морок, мленье, волшба повседневно и буднично входят в жизни людей, и люди, являясь частью этого первобытно дикого и неукротимого Мира Реки, живут соизмеряя свои поступки и с божьим промыслом и с древней волей духов природы...
Читать «Золото Бунта» — истинное наслаждение, какая мощь чувствуется во всём, и в языке и в совершенно бесподобных описаниях природы! Это — классика, это будет читаться и через пятьдесят и через сто лет, потому что настолько изучить и так проникнуться миром своих героев может только по настоящему, на века талантливый автор.
Заключительная часть, Сплав — это вообще что-то потрясающее воображение! Какими же отчаянными надо быть людьми, чтобы каждый год добровольно окунаться в эту пучину, где жизнь человеческая не стоит и полушки!
Завидую я тем, кто ещё не читал эту книгу!
В январе 2011 г. в Сети появилась некая весьма похабная по отношению к Иванову статья (Кузьменко «Золота ни фунта»), посвященная главным образом данному роману. Смысл статьи таков: с момента выхода прошло 5 лет, роман не выдержал проверки временем, и это не удивительно, ибо он и его автор — оба одно г-но.
Я общался с Ивановым и могу сказать, что более закомплексованного и противного субъекта не встречал. Да-да, мне даже подумалось тогда, что я сам чего-то не того с ним напортачил... Лишь потом я посмотрел передачу, где он общается с Т. Толстой, и понял, что он такой по жизни — вот такой вот: абсолютно не переносит критики, любит оскорбляться, любит, когда его хвалят, делает замечания, если не хвалят (мне, например, сказал, что я не имею права его критиковать, ибо его «знает читающая Россия», так вот читающая Россия его никогда не критиковала, а кто я такой?)
Если бы пресловутая статья долбала Иванова за это, я бы понял ее автора. Проблема в том, что статья изничтожает Иванова как писателя, а это необъективно и несправедливо. Иванов как писатель значительно выше Иванова как человека. Он пишет много лучше, чем говорит. Для писателя это, пожалуй, нормально. Вот если бы было наоборот — это действительно была бы ситуация, драма.
Статья «во первых строках» изничтожает писателя за то, что он перелопачивает груды словесной руды ради нескольких удачных метафор. Чушь. У Иванова на каждой станице 700-страничного «Золота бунта» (кто читал — знает) встречается 4-5 удачнейших и красивейших метафор: я, кажется, уже никогда не забуду горы «сытые, как послеобеденный вздох», да еще с «медвежьей складкой», «осенние глаза» Бойтэ, в которых печаль «мелькнула сухой веткой», перелетающих в лесной темноте рябчиков, похожих на «комья мрака», «продырявленный валунами ручей, напоминающий ветхое полотенце», Кумыш — «речку-щенка», молоденькие березки в сугробах, похожие на девок на сносях, или вот еще — «нахлобучивающуюся на голову» падающему кверху ногами Осташе опрокинутую картину речного створа и т.д. и т.п. — сотни примеров, бери не хочу.
Но автор статьи делает вид, что ничего этого нет. Он берет козырную 459-ю стр. первого издания, ту самую единственную на весь роман глокую куздру, которой Осташа (в коем «не остыли страсти») иезуитски хвалит мастера Кафтаныча (и, понятно, старик Кафтаныч от такого аж заколдобился), и делает вид, что роман из такого только и состоит. Это, пишет критик, каждому можно спародировать, т.е. вывод — не шедевр. Очень хорошо. Пусть каждый возьмет с любой (а не только 459-й) страницы по одной метафоре — вроде тех, что я здесь привел — и спародирует... Я не говорю, что невозможно. Знаете, что получится? Сухую ветку печали в глазах Бойтэ можно, конечно, заменить бревном и вставить его вышеупомянутой Бойтэ совсем в другое место — но тогда пародия все-таки будет напоминать не текст Иванова, а скорее текст пресловутой статьи. Что-то много пошло статей, изваянных в форме плевательницы.
Мне защищать Иванова интереса как бы нет... мне другое не понравилось. Не понравилось, что автор статьи чусовские скалы-бойцы обозвал палеозойскими огрызками (или как-то так), и противопоставил себя уже не писателю, а природе. Я живу в городе, вокруг которого растут убогие леса — но я и то знаю, что лес выше города, лучше города, святее города. Откуда знаю? А мне лес транслирует, и не одному мне. И даже если в жизни чусовские скалы действительно огрызки (я не был, не видел), то мифотворество Иванова, изваявшего из них сотни прекрасных страниц, сделало и из них нечто сверхъестественное, как роман. А противоставлять себя cразу и природе и сверхъестетсвенному — ну-у-у, это так смело, как объявлять себя публично уродом без души. Ургаланом. Что автор статьи и сделал, пустив ее в свет.
Но вот что интересно. Иванов может быть прав: дело действительно превыше души. Статья пойдет — станет эталоном критики при оценке этого произведения. Эпоха такая...
По уральской реке Чусовой, левому притоку Камы, местные горно-обогатительные предприятия доставляют свою продукцию в Европейскую Россию. Из-за опасных теснин для тяжелых барок она судоходна только в половодье, и то через пень-колоду. В 1778-м, через четыре года после террора Пугачева, казачьего полевого командира, попытавшегося пересмотреть итоги и условия приватизации, здесь гибнет Переход, лучший капитан на Чусовой. Его сын Осташа остается не у дел: местное бизнес-сообщество отказывает ему в трудоустройстве на том основании, что Переход-старший якобы умышленно разбил свое судно и сбежал с пугачевской казной. Программа-минимум — преодолеть диффамацию и втиснуться в ряды конкурентов-дальнобойщиков, максимум — отомстить за отца и найти клад Пугачева.

Роман встречает читателя — даже опытного, обломавшего зубы об «Сердце Пармы», — сдвинутыми бровями; течение с первого абзаца выталкивает на перекаты незнакомой лексики, об которые бьешься и кровянишься. «Теснины» требуют упрямства и усилий; автор, мучающий архаикой, диалектизмами и скрупулезными реконструкциями технологий сплавного, судостроительного, рудного, шахтного дела, действует на нервы, особенно когда вспоминаешь, как ловко получалось у него изъясняться человеческим языком в «Географ глобус пропил».

Пермяк Иванов курьезным образом оказался автором трех совершенно разных текстов — исторического триллера «Сердце Пармы», фантастической комедии «Земля-Сортировочная» и школьного романа про географа. За каждый из них можно было пропить много больше, чем глобус, но небывалая их разношерстность послужила оправданием несерьезного отношения к автору — раз он и сам не знает, чего он такое, его так и оставили мариноваться на «сортировочной».

История четвертого романа также полнится курьезами: Иванов смастерил его из ржавых железок и пеньковых веревочек, валяющихся на обочине большака, по которому носятся «современные писатели», — деревенской прозы, славянского фэнтези, неуклюжих исторических романов в духе шишковской «Угрюм-реки» и личутинского «Раскола», туристического путеводителя, региональных сказов в духе «Малахитовой шкатулки». С увлеченностью платоновских героев он принялся поправлять и налаживать этот литературный лом, а затем впаял его — вот тебе раз — в голливудскую матрицу.

Так появился герой Осташа — семижильный уральский терминатор. Был выдвинут бренд «Чусовая» («Единственный общеизвестный бренд Урала,- официально заявит Иванов в интервью пермской деловой газете «Новый компаньон», — река, сохранившая многие смыслы исчезнувшей горнозаводской цивилизации») и репозиционированы два уже существующих — «Пугачев», пушкинский, и «Малахитовая шкатулка», бажовский. Все, что происходит в романе, соответствует голливудскому динамическому стандарту; ближе к концу, когда доходит до весеннего сплава, роман вообще превращается в какой-то кровавый репортаж с «Формулы-1», и даже диалоги метафизического содержания обычно происходят тут в подземном ходе или под аккомпанемент паранормальных явлений. Это чрезвычайно зрелищная и высокобюджетная книга: если здесь есть лодка — то ее снимают десятью камерами и строят в режиме реального времени. Если мы слышим звук — хруст отрубленных кистей, лопанье выдавленных глаз, крик женщины, насилуемой заряженным ружьем, — то это долби-стерео. Если в кадре массовка — то выписанная, персонализированная, и обходится она автору дороже, чем можно предположить: персонажей в ивановском романе еще не как в «Тихом Доне», но уже близко к «Войне и миру». Ландшафты подбирались со всей возможной тщательностью — они впечатляют гарантированно, как Гранд-Каньон; кроме того, Иванов — превосходный пейзажист, Куинджи.

Когда Осташа пойдет по реке вторым кругом, роман начнет отдавать потраченную энергию, вдесятеро. Словив кураж и научившись маневрировать в этом «караванном валу», ты уже сам, в принципе, можешь «пройти отуром» все эти страшные «бойцы»: «шитик», «потеси», «истяжельство», «жлудовка», «льяло», «ургалан», «огрудок»; «вогул», выштудированный невежественным рецензентом еще на «Сердце Пармы», так прямо от зубов отскакивает. С «Пармой», кстати, такого не было; она отдавала лингвистической фантастикой. А вот «Теснины» к лингвистике не сводятся.

Продравшись сквозь исторические костюмы и языковое мясо, нащупываешь скелет романа. В первой части Осташа попадает на раскольничий схоластический диспут о разлучении души с телом; он полагает, что ему, сплавщику, до этого дела нет — и ошибается: довольно скоро оказывается, что путь «вниз по реке теснин» — это не маршрут транспортировки чугуна, но способ спасения барки-души, которую сплавщик должен провести невредимой. Сюжет о приключениях души дублирован вторым — о махинациях с душами. Раскольники забирают их в заклад у тех, кто собирается выполнить непосильную работу, и сдают в аренду местным колдунам, которые, в свою очередь, позволяют хозяину души пройти по контролируемой их бесами территории. Сюжет про теневую экономику раскольников сам по себе мог бы вытянуть отдельный, гоголевского толка роман, но у Иванова он лишь дублирует основной — о странствиях души среди теснин.

С теми исходниками, что у него были, Иванов мог рассчитывать максимум на карьеру второго В.Личутина, языкотворца-скитника, вытесывающего гигантские лодки, которые, как у Робинзона Крузо, никогда не смогут сойти на воду. Но ему не западло было выучиться проворачивать сюжет средствами голливудского сценариста, не западло было выступить маркетологом своего романа — и его барка, нагруженная чугунными языковыми чушками, скатилась со стапелей и понеслась, условно говоря, из Перми в Москву.

Иванов не просто навесил этнический материал на взятые в лизинг сюжетные конструкты, но выпек внутри калифорнийской домны классический «русский роман» — просторный, наполненный национальными типажами (которые могут вести себя даже не авантюрно, а эксцентрично, иррационально по западным меркам), посвященный классическому русскому проекту — колонизации пространства пассионарным этносом, осуществляемой не из нужды, а по душевной склонности. Это роман про «поход за непосильным», про фундаментальные для Большой русской литературы «поиски правды» — о спасении души, о легитимности власти, об иррациональности народного характера, о личности и государстве, о возможности отступать от этических норм в целях реализации крупных проектов и устранения конкурентов.

Мракобесы насупятся на ивановские рассуждения о народном безволии, букеровские либералы — от того, что он слишком сермяжный: время от времени литературная матка выталкивает на поверхность таких колоссальных младенцев, пантагрюэлей, что весы современников от них трещат и разваливаются. Но игнорировать этого писателя будет все труднее. «Вниз по реке теснин» — глубоко эшелонированный на всех уровнях национальный эпос, такой же как «Война и мир» и «Тихий Дон», хоть и сделан он не в толстовской, а в голливудской матрице.

Факт — если роман пойдет, на реке теснин случится туристический бум: Иванов открыл Чусовую, как Вашингтон Ирвинг — Альгамбру. Факт, что в патерналистском государстве такого рода романы поощряются и продвигаются самим государством, а не либералами или мракобесами. Факт, что сам «географ» спасется и так, без всяких премий: этот-то свою барку провел.
Отслушала, вчерась...
Замечательный чтец, интересное произведение.
Спасибо большое!
Конец года порадовал меня замечательной книгой. Читала и другие произведения Иванова, спешу сказать , что это нечто другое, не менее интересное. С первых строк мы уплываем в далекое прошлое сурового края. Немного детективный сюжет знакомит нас с особенностью Урала. Меня поразила и тщательность описания , автор скпупелезно все рассказывает, и мы с удовольствием впитываем истоки истории, совершенно не напрягаясь языком автора. А вот он как раз "заковыристый", многие слова нам незнакомы, приходилось заглядывать на другие ресурсы за объяснениями. Раньше я и не задумывалась о том , как переправлялись товары по рекам, для меня все было просто и ясно, так что тема сплавщиков была для меня приятной неожиданостью, всегда рада узнавать что-то новое. И хочется заметить, что и тогда существовали завистники, которые избавлялись от соперников в работе. В романе присутствует нотка фэнтези , особенно в тех моментах , что касается вопроса веры. хотя здесь можно поспорить, ведь верили же в те давние времена наши предки в домовых, леших, что является истоком для легенд, сказок. От чтения этой книги получила удовольствие, сюжет не напрягает, но роман огромен, так что нужно просто запастись терпением, чем-нибудь вкусненьким и читать. Приятного всем времепровождения.