Дьяволиада. Повесть о том, как близнецы погубили делопроизводителя

Совсем недавно я развлекалась в разговоре тем, что продумывала с собеседником варианты произведений, какие могли бы написать совершенно разные писатели в соавторстве. И тогда выдала фразу, что совершенно не могу представить себе сочетание Кафки и Булгакова. Прочитала "Дьяволиаду" и... Всё равно так думаю, хотя пишут оба автора об одном и том же бюрократическом аде. И даже в немного похожей сонно-кошмарной манере, ступающей по зыбкой грани сюрреализма. Но всё равно это получается совершенно по-разному, вряд ли бы они вместе написали что-нибудь этакое.
В коротенькое повести "Дьяволиада" главного героя засасывает пучина бюрократического безумия и произвола. Начинается всё довольно реалистично: смена руководства, делопроизводство, выдача зарплаты продукцией, всем это знакомо и понятно. А потом водоворот сумасшествия закручивается по спирали, всё дальше и дальше унося к явному бреду. Двойники, люди из стола, люди с отвалившимися носами и руками, какие-то перестрелки и погони, исчезающие этажи, в самом деле, дурной сон. И если бы всё это закончилось именно как дурной сон (кстати, вдруг подумалось, что очень похоже на "Приглашение на казнь" Набокова), то всё было путём. А заканчивается опять неожиданно реалистично. Точнее, там, конечно, тоже бред, но он не кончается и от этого становится реальностью. Никаких "И тут я проснулся и пошёл на работу" или "На следующий день всё вернулось на свои места".

И всё-таки повести Булгакова — немного не моё. Какие-то они однонаправленные, одна идея, слишком прозрачная. Конечно, в краткой повести много проблем и не требуется, но тогда их надо осветить поизящнее, а не топорно. Впрочем, исполнение красивое, браво.

Взялся было за "Ремесло" Довлатова, но неожиданно захотелось перед этим перечитать "Дьяволиаду" Булгакова. Вроде как и тут и там описываются ужасы бюрократии, в том или ином виде. В настоящем издании есть и другие произведения, но разговор сейчас пойдёт только о "Дьяволиаде".
Булгаковщина! Зубодробительный раннесоветский сюрреализм (не побоюсь этого слова), с элементами сатиры на жизнь при Советах в первой половине XX-го века. Совершенно по кафкиански Булгаков умудряется в считанные абзацы исказить кажущуюся обыденной ситуацию до полной неразберихи и сплошной фантасмагории. Основная тема аллюзий, среди которых, как среди волн, бултыхается главный герой - это конечно советская бюрократическая система, с которой, видимо, Михаил Афанасьевич, был знаком не понаслышке и, видимо, не в положительном ключе. Вот, например, цитата, на мой взгляд, хорошо характеризующая то о чём я написал выше:

– Сказано в заповеди тринадцатой: не входи без доклада к ближнему твоему, – прошамкал люстриновый и пролетел по воздуху, взмахивая полами крылатки… – Я и не вхожу, не вхожу-с, – а бумажку все-таки подброшу, вот так, хлоп!.. подпишешь любую – и на скамье подсудимых. – Он выкинул из широкого черного рукава пачку белых листов, и они разлетелись и усеяли столы, как чайки скалы на берегу.

Доведённая до абсурда ситуация кажется смешной, хотя с другой стороны, всё это, как увеличительное стекло, через которое пытливый наблюдатель способен разглядеть острую социальную критику общественного уклада. Но Кальсонеры не дремлют и комедия обречена превратиться в трагедию, впрочем, нам не дадут окунуться в, казалось бы, трагическое окончание. До последнего автор будет нас смешить подобными разговорами:

Лифт мягко и тошно шел вверх, мальчишка, успокоившись, утирал нос одной рукой, а другой перебирал веревку.
– Деньги покрал, дяденька? – с любопытством спросил он, всматриваясь в растерзанного Короткова.
– Кальсонера… атакуем… – задыхаясь, отвечал Коротков, – да он в наступление перешел…
– Тебе, дяденька, лучше всего на самый верх, где бильярдные, – посоветовал мальчишка, – там на крыше отсидишься, если с маузером.
– Давай наверх… – согласился Коротков.

Ну, а в конце - просто занавес, просто всё так, будто свет выключили: чик! - и снова темно.

Надо иметь поистине богатое воображение, чтобы при чтении не потерять интерес к произведению, потому как то, что поведал нам Булгаков, является в высшей степени необычно и невообразимо. С одной стороны такая «бурная фантазия» представляет интерес, а с другой, является барьером, который нужно постараться преодолеть, иначе рассказ пройдет впустую.
Удивительно, конечно, но с какого-то момента я начал воспринимать это произведение, как далеко неявную аллюзию на «Замок» Ф. Кафки. А что? И недостижимая цель есть — остаться на работе, но прежде добраться до Кальсонера; у Кафки — добраться до Замка, а потом, хотя бы, до Кламма. Имена всех персонажей, участвующих в кутерьме начинаются на К (Коротков — Кальсонер, К. — Кламм). Бесконечная беготня «вокруг да около», совершенно не приводящая к цели — тоже присутствует. И даже пылающая брюнетка есть: в «Замке» — Фрида, в «Дьяволиаде» — секретарша в самом конце повествования.
Меня, нахождение таких соответствий, немного позабавило

Михаил Булгаков — довольно яркое и достаточно самобытное явление в русской литературе. Неповторимый стиль этого авангардного писателя, даже сейчас выглядит необычно. Несмотря на частую сатирическую направленность, его произведения сложно назвать поверхностными — это эксперименты над словом и восприятием, с целью позволить нам увидеть всё в новом ракурсе, под другим углом.
В повести показан мелкий чиновник, который затерялся в советской государственной машине — символе «Дьяволиады» и в дальнейшем ставший ее жертвой. Происходящее главный герой воспринимает, словно в наркотическом бреду, а его сумасшествие — следствие неспособности выбраться из бюрократического лабиринта.
Данная повесть чаще всего позиционируется, как сатирическая — этого не отнять, но почему-то в конце остаётся только грусть. Да, тут поднимаются вопросы политические и экономические; высмеиваются бесчисленные уродства советского быта. Но главное чувство, которое выносишь в своём сердце после прочтения — ужас и безысходность, бессилие маленького и довольно беспомощного человека против всех этих социальных махин, государственных аппаратов и, разумеется, окончательное одиночество человека перед лицом смерти.